|
В “Новом мире” 60-х – это время взлета журнала – Владимир Лакшин был правой рукой Александра Твардовского. Он не просто работал с Твардовским; он, несмотря на молодость, вместе с Твардовским создавал особый “новомирский” стиль работы. Главное в котором было – пиетет перед литературой. Это только кажется, что всякий пишущий непременно уважает литературу. Кто-то уважает только себя в литературе. Лакшин же был прежде всего филологом, то есть человеком, любящим слово, сами усилия литературного труда. Не говоря уже о писателях.
“…история Солженицына в “Новом мире” – это часть и моей личной судьбы”, – говорил Лакшин. Как и все новомирцы, а потом и вся страна, а потом и весь мир, он влюбился в Солженицына. Эта любовь, желание защитить любимого автора, когда на него стали нападать, – в статье “Иван Денисович, его друзья и недруги” (1964), ставшей знаменитой не менее чем сама повесть. А также “Писатель, читатель, критик” (статья вторая, 1966), где дан подробный и точный разбор рассказа Солженицына “Матренин двор”.
Первые сомнения в человеческих качествах любимого писателя начали появляться у Лакшина после разгона журнала в 1970 году, когда Солженицын решил, что новомирцы не сопротивлялись, сдались без борьбы. В письме к Солженицыну (от 27.04. 1970) Лакшин задает ему неудобные вопросы: “Вы пишете... что в роковые февральские дни мы, четверо изгнанных редакторов, не оказали мужественного сопротивления, не пошли на личные жертвы… Как? В каком смысле? Да и что Вы знаете об этом? Знаете ли Вы, к примеру, о том письме в Секретариат СП с требованием гласного обсуждения причин нашего увольнения? С этим письмом, разумеется, не посчитались, да и с какими нашими заявлениями и протестами стали бы считаться, если уж не посчитались с протестами Твардовского?”. Но ответа не получает.
То, что было достоянием частной переписки и разговоров, вышло на широкую публику уже после того, как Солженицын оказался на Западе. В книге “Бодался теленок с дубом” (1975) писатель представлял вскормившую его редакцию “Нового мира” в самом невыгодном, неприятном свете. Тогда Лакшин ответил ему статьей “Солженицын, Твардовский и “Новый мир”, которая на Запад же и была переправлена. “Слишком я любил и почитал этого человека и писателя, чтобы равнодушно выслушать его, мягко говоря, пристрастный суд о журнале “Новый мир”, о Твардовском, о людях, которых близко знал. Невеликодушие его памяти меня ошеломило”. “…Для Твардовского публикация “Ивана Денисовича” была решающим личным поступком”, – пишет Лакшин. Он вступается и за Твардовского, и за других сотрудников журнала, припечатанных Солженицыным тем или иным нелестным словцом.
Силы, конечно, были неравными. С одной стороны, мировая знаменитость, нобелевский лауреат, обретающийся в благополучном, безопасном (уже) далеке, с другой – опальный критик в СССР.
В “Теленке” Солженицын развивает свою любимую мысль о том, что гибель “Нового мира” была лишена красоты, поскольку не содержала даже самой малой попытки публичной борьбы. Однако сам Солженицын, стратег и тактик, умел, когда считал нужным, и лавировать, и таиться, идти на компромиссы – не залупаться, выражаясь по-лагерному… Да и выбрал он для своей первой публикации не там- или самиздат, а советский орган печати, потом вступил в Союз советских писателей, не протестовал, оказавшись в числе номинантов на Ленинскую премию, и т. п.
“Так было угодно распорядиться судьбе, чтобы Солженицын дал нам всем два урока. Первый – небывалого мужества, которое оказалось способным все превозмочь и победить. И второй – бесплодного самоупоения ненавистью и гордыней”, – говорит Лакшин. И добавляет: “Объяснение тут одно: Солженицын – великое дитя ужасного века и в себя вобрал все его подъемы и падения, муки и тяготы”. На мой вкус слишком романтично.
Все проще: Александр Солженицын (даром, что моралист) обладал чрезвычайно развитым инстинктом прагматика. Он хорошо понимал, что было бы с ним, литературным дебютантом из Рязани, если бы “Новый мир” (а это и Твардовский, и Лакшин) не напечатал “Один день Ивана Денисовича”. И отбрасывал, как ракета, уже использованные ступени, выстраивая свою биографию наиболее лестным для себя образом.
Именно поэтому книга “Солженицын и колесо истории” так важна и значима – ведь не только житием Александра Исаевича в исполнении Людмилы Сараскиной будет жить история нашей литературы. |
